Жизнь — случайность или замысел? Разговор с Александром Марковым. Эволюция, библия, эмиграция и не только.

Когда мы говорим о жизни, мы часто думаем о биологии. Но когда говорим о смысле жизни — мы говорим уже совсем на другом языке. Именно об этом мы и беседовали с биологом Александром Марковым, человеком, который изучает происхождение жизни с научной точки зрения, но не избегает разговоров о самых главных вопросах.

Александр Владимирович Марков — признанный эксперт по теории эволюции и палеонтологии…популяризатор науки. Доктор биологических наук, ведущий научный сотрудник Палеонтологического института РАН (до 2023 года). С 2014 по 2023 годы заведующий кафедрой биологической эволюции МГУ. Профессор РАН (2016).

Лауреат главной в России премии в области научно-популярной литературы «Просветитель» (2011 год)^[3]. Лауреат государственной премии «За верность науке».

– Вы также ещё преподавали в Палеонтологическом институте?
– Я преподавал в университете. Палеонтологический институт — это не учебное заведение, а научный институт. Я там работал очень много лет — 37. Сначала как аспирант, потом — ведущий научный сотрудник.
А преподавал я в нескольких вузах, но больше всего в МГУ. Последние 9 лет до иммиграции в Израиль я был заведующим кафедрой биологической эволюции биологического факультета МГУ, то есть я был профессором МГУ и заведовал одной из кафедр биологического факультета. С этой позиции, вообще-то, я и уехал в Израиль в конце 2022 года.

 – У вас за плечами огромный опыт. А в Израиль вы переехали вынуждено? Если можно, конечно, отвечать на такие вопросы. Многие подвергаются каким-то угрозам, их буквально выдавливают. В вашей ситуации как было?
– Я уехал до того, как стали писать на меня доносы и оказывать давление. Но, в общем, конечно, если бы не вот этот кошмар, если бы не нападение на Украину, я бы, почти наверняка, и сейчас сидел бы в МГУ, там был бы зав.кафедрой.
Но в 2022 году мне стало просто совершенно невыносимо психологически там находиться, потому что, в моём представлении, страна просто скатывается к фашизму. Всё, что сопровождает эту войну — и репрессии, и пропаганда, и это накручивание каких-то имперских страстей…
Я всё это — просто моя нежная психика — вынести не смогла.

 – Морально тяжело работать в такой атмосфере. Многие учёные подписали документ, в котором выражалась нота протеста, но, наверняка, есть и те, кто отстаивает другую точку зрения. Поэтому продолжать работу слаженно — вряд ли получится.
– Да уж, не без этого. Во всяком случае, приходится молчать. Если вы против политики государства, вы не можете об этом свободно говорить.
Это очевидно, потому что на вас моментально кто-нибудь напишет пару доносов — и всё. А я человек публичный и давно занимаюсь популяризацией науки. Поэтому отмалчиваться тоже был не вариант.
В общем, большинство учёных, конечно, остались в России. Многие уехали,
но всё-таки абсолютное большинство осталось, и они просто молчат и продолжают делать свою работу.

 – А почему именно Израиль? У вас там были какие-то корни или другие причины?
– Это был вполне естественный выбор. У меня мама — русская, а папа — еврей. Я всегда интересовался историей и культурой Израиля, ещё в школьные годы читал Библию — тогда это была запрещённая литература, и даже нельзя было вслух сказать, что ты её читаешь.
У нас дома было старое, дореволюционное издание — я его читал втайне.
Так что я всегда думал: если и уезжать из родной страны, то в Израиль. Но всё это оставалось бы мечтами, если бы не те кошмарные события, которые произошли в России.
В итоге — вот мы с женой здесь.

 – А ваши дети остались в России?
– Нет. У меня очень умная жена. Она ещё где-то в 2012–2013 году поняла, что в России всё идёт куда-то не туда. Когда начались новые законы об образовании, когда стали преподавать основы православной культуры, страна начала медленно дрейфовать в сторону диктатуры.
Жена тогда проявила много инициативы, и в итоге все наши трое сыновей по очереди оказались, можно сказать, «эвакуированы» в Европу. И сейчас они благополучно там живут.

 – Вспоминается сцена из произведения Булгакова  «Собачьего сердца», где профессору Преображенскому бросают реплику:
«Знаете ли, профессор, если бы вы не были европейским светилом — вас следовало бы арестовать». Казалось, что таких людей — учёных вашего уровня, артистов, режиссёров — никто не осмелится тронуть. Ведь у них есть имя, репутация, награды…
Тем не менее сегодня в России, похоже, никто не может чувствовать себя в безопасности.
– Да… Но если бы я молчал в тряпочку, занимался только своей работой и не высказывался по поводу политики, меня, конечно, никто бы не тронул. Но я не молчал. Когда меня спрашивали — на интервью, у журналистов — я говорил, как есть.
Собственно, я и дал одно интервью, которое потом было опубликовано на «вражеском», запрещённом в России сайте. После этого на меня тут же подали донос. И даже в мой бывший институт, где я на тот момент уже не работал, потому что уехал, пришли разбираться.

— Давайте перейдём к вашей лекции. Она пройдёт в Дублине 12 июня в Davis Theatre. Насколько я понимаю, это название лекционного зала, расположенного в одном из корпусов Trinity College. Лекция посвящена возникновению жизни. Пока готовился, я наткнулся на интересную информацию: в Trinity College преподавал ирландский физик Эрнест Уолтон, который расщепил атомное ядро и стал лауреатом Нобелевской премии.
Итак, может, вы хотите вкратце рассказать, о чём будет лекция, или уже само название говорит само за себя?
— Ну, как скажете, я могу, конечно, рассказать, о чём лекция. Тема «Как появилась жизнь на Земле» — это одна из самых важных в мировоззренческом отношении тем.Она интересна людям даже далёким от науки.
Это видно по посещаемости разных страничек — я уже больше 20 лет занимаюсь, помимо науки, ещё и популяризацией. И я знаю, что больше всего из всей эволюционной биологии широкую публику интересуют два вопроса:
происхождение жизни и происхождение человека.
Про происхождение человека, надеюсь, я тоже когда-нибудь приеду в Ирландию с лекцией — одной или двумя. Но сейчас тема — происхождение жизни. Ещё лет 80 назад эта тема считалась не слишком солидной просто потому, что не хватало фактов. Много было домыслов, философских размышлений… Но сейчас наука о происхождении жизни стала большой, серьёзной, сложной дисциплиной с огромной экспериментальной базой.

 – Шагнула далеко вперёд?
– Да, и продолжает шагать постоянно.
Появляются новые факты, новые идеи, и белых пятен становится всё меньше. Конечно, мы пока ещё далеко не всё понимаем, но очень многое уже известно о том, как из неживой материи могла появиться жизнь на нашей планете. Какие были промежуточные этапы, как это моделируется в лабораториях…
В общем, там действительно есть о чём рассказать.

– Уверен, вам уже задавали всевозможные вопросы по вашей теме.
Каждый, кто готовится к встрече с вами, наверняка потирает руки, придумывая какой-нибудь каверзный вопрос в духе: «Ага! Вот сейчас-то я задам…!» Честно скажу, я тоже сел, начал набрасывать свои «умненькие, безапелляционные» вопросы… А потом посмотрел пару ваших интервью, махнул рукой и сказал: «Та, короче…» — и переключил на футбол.
Но всё же пара вопросов у меня осталась. Постараюсь, чтобы вам не было скучно, а мне не слишком страшно от слов антропогенез, биогенез, астралопитек. Насколько я понимаю, мир учёных — не монолит. Особенно когда речь заходит о фундаментальных вопросах: происхождение жизни, развитие Вселенной и так далее. И это нормально, так и должна работать наука. Но полного единства в научном сообществе всё же нет. Есть сторонники классического дарвинизма, синтетической теории эволюции, и те, кто склоняется к идее интеллектуального замысла (Intelligent Design).
Как вам кажется, в научном мире сегодня есть реальный диалог между этими позициями? Или всё-таки чаще каждая сторона действует в рамках своей “вселенной”, не особенно прислушиваясь к доводам оппонентов,
и спорит не ради истины, а ради подтверждения своего мировоззрения?
 – Ну, мировое научное сообщество живёт по определённым правилам. Если вы начинаете отстаивать свою точку зрения вопреки фактам и аргументам, то очень быстро просто перестаёте быть частью этого сообщества, и вы оказываетесь в оппозиции к науке. Вы обязаны критически подходить не только к чужим идеям, но и к своим собственным — иначе вы просто перестаёте быть учёным.
На сегодняшний день, если говорить об эволюции и так называемом «разумном замысле» (Intelligent Design), то это абсолютно маргинальная точка зрения. Да, есть отдельные биологи, которые склоняются к этой идее. Иногда они даже пытаются что-то опубликовать по этой теме. Если у них есть аргументированные рассуждения, иногда их тексты могут быть приняты к обсуждению, но это бывает очень редко.
Сейчас существует абсолютный мейнстрим и научный консенсус: эволюция — это реальный процесс, основной механизм которого был, в общем, верно угадан Дарвином. И чтобы объяснить этот процесс, не нужно привлекать гипотезы о каком-то параллельном сверхъестественном вмешательстве.

– То есть вы имеете в виду, что всё меньше и меньше учёных придерживаются взглядов креационизма или веры в разумного создателя?
– Да. И если посмотреть на публикации в рецензируемых научных журналах,
то можно сказать, что этой точки зрения (intelligent design) фактически не существует, по крайней мере, в признанном научном поле.
То есть она, может быть, где-то и существует, но не подтверждается никакими фактами. И в целом, сегодня она считается просто ненаучной.
Сомнений в реальности эволюции в научном сообществе давно нет. Вот, например, в Израиле есть профессор по фамилии Шерман — хороший молекулярный биолог, и он в своё время был сторонником intelligent design. Он даже опубликовал достаточно известную статью на эту тему. Она вызвала широкую дискуссию, её активно обсуждали, были приведены и контраргументы от других исследователей. Но в итоге Шерман продолжил работать как обычный молекулярный биолог. То есть его религиозная позиция остаётся частным делом, а научную деятельность он продолжает в рамках научной методологии — решает реальные научные задачи.

– Эрнест Уолтон, несмотря на активную научную деятельность, оставался глубоко религиозным человеком. Он считал, что наука и вера не противоречат друг другу.
Как выразилась Татьяна Черниговская, эксперт в области нейронауки, «наука не соревнуется с верой». Она не отрицает возможности влияния разума, который мог бы принять участие в сотворении мира — в рамках иной, не научной, но философской картины.
Плеяда  учёных мирового уровня утверждают, что научные открытия только углубляют их веру, открывая перед ними сложность, порядок и гармонию Вселенной.
– Безусловно. Да, это довольно распространённое явление — верующие биологи-эволюционисты. Таких немало. Это люди, которые каким-то образом умеют совмещать в себе и веру в Бога, и научный подход. Разумеется, они не принимают буквальное толкование Библии. Никто из них не верит, что Бог создал всё за шесть дней.
Но какой-то разум при этом ими предполагается?
Вот как-то они ухитряются уместить и науку, и веру. У них, условно говоря, два “шкафчика” в голове: в одном — современная наука, в другом — вера в Бога. Как они это между собой согласовывают, для меня, как для атеиста, это нераскрытая задача.
Но факт в том, что такие учёные есть, и это вполне доказуемо жизнью. Они — хорошие специалисты, биологи, эволюционисты, и при этом люди верующие. И к их научной работе — никаких претензий. Они не используют Бога как гипотезу в научных статьях, не привлекают Его для объяснения биологических явлений. Все явления они объясняют так же, как и мы, атеисты — через природные причины.
Бог там не фигурирует.

 — Чтобы хотя бы на базовом уровне понять, как устроена и функционирует элементарная единица жизни — клетка — нужно быть учёным, биологом, профессором. И даже тогда многое остаётся за гранью нашего понимания.
Так разве это не наводит на мысль, что в самом начале, в процессе появления и синтеза жизни, должны были быть применены знания и разум ещё более колоссального масштаба? Ведь если расшифровка требует ума, неужели сам код мог появиться случайно? Понять это даже очень сложно. А создать? Разве не должен был быть какой-то разум, какое-то мышление предшествовать этой невероятной сложной задаче?
— Ну вот, как раз в этом и состояло главное открытие Дарвина, которое потом более полутора веков развивают другие учёные. До Дарвина люди знали только один способ, как могут появляться сложно устроенные вещи — разумный замысел, разумный дизайн.
Был такой философ — Уильям Пейли, который написал книгу об этом — «Естественная теология». В то время считалось, что сложность, приспособленность и целесообразность живой природы — это важнейшее доказательство божественного творения.
А как иначе это могло возникнуть?
Он привёл знаменитую метафору про часы и часовщика: если вы нашли в поле часы, то ясно, что они не могли возникнуть случайно, а значит, был часовщик, который их спроектировал и создал. А любая букашка или цветочек — гораздо сложнее.
Вот именно на эту аргументацию ответил Дарвин, когда догадался, что существует такая вещь, как естественный отбор. Это как раз и есть естественный природный механизм, который способен без всякого разума, без всякого “дизайна” создавать неограниченно сложные системы за счёт естественного отбора случайных наследственных вариаций. Дарвин начал, а современная наука продолжает в деталях объяснять, как именно это происходит.

— В научно-популярной передаче «Разрушители легенд» ведущие «умные дядьки» не раз пытались воссоздать различные механизмы из прошлого — от катапульт до примитивных летательных аппаратов. Казалось бы, у них всё было: современные инструменты, доступ к знаниям по физике и инженерии, возможность проводить эксперименты и исправлять ошибки. Они даже знали, как это устроено и должно работать. И всё же — почти всегда первый эксперимент оказывался неудачным. Требовалось много доработок: заменить материалы, пересчитать пропорции, учесть непредвиденные мелочи. Только через пробу и ошибки, с учётом массы факторов, механизм начинал работать.
Это хороший пример того, насколько сложно даже воссоздать работающий механизм, при этом зная, как он должен работать. Как слепой случай мог пройти все эти уровни исправлений и уравнений расчетов?

– Ну, отбор ничего не просчитывает заранее. Это — эволюционный алгоритм.
Сейчас эволюционные алгоритмы очень широко используются при создании различных технических решений, в машинном обучении, в разработке устройств и программ. То есть, по сути, мы применяем Дарвиновский эволюционный механизм в инженерных задачах.
Как он работает? Есть какой-то объект, способный к размножению. Он размножается, появляются множество копий, и между ними возникают небольшие различия — из-за ошибок копирования, мутаций и других факторов. В результате появляется разнообразие похожих, но немного отличающихся объектов. И те из них, кто благодаря своим мелким индивидуальным особенностям размножаются эффективнее, оставляют больше потомства. Соответственно, полезные изменения закрепляются, а те, что уменьшают приспособленность — постепенно элиминируются (исчезают из популяции).
И так шаг за шагом, абсолютно слепой и неразумный процесс делает размножающиеся системы всё более совершенными, сложными, эффективными в передаче наследственной информации. Вот это и есть эволюционный механизм.
Люди часто используют этот принцип на практике, например, при разработке белковых молекул с заданными свойствами.
В ход идёт эволюционный подход:

1. Берут какой-то не слишком эффективный белок.
2. Создают множество его вариантов, внося мелкие случайные мутации в ген.
3. Отбирают из них наиболее удачные.
4. Повторяют процесс: снова вносят изменения — и снова отбирают лучшие.

Так, поколение за поколением, эволюция приводит к желаемому результату.
Причём довольно быстро и эффективно, даже в тех случаях, когда мы не можем рассчитать теоретически, каким именно должен быть белок.

 – Но в лабораторном примере — да, работает мозг, работает человек. Проектом руководят учёные, которые ставят перед собой конкретную задачу. Они опираются на знания биологии и осознанно направляют ход эксперимента.
– Да, задаётся цель, к которой мы хотим прийти.
Например, мы хотим создать белок, который будет выполнять определённую функцию эффективно. Но мы не знаем заранее, как он должен выглядеть, чтобы быть эффективным. Тем не менее цель в данном случае задаёт человек. А вот в Дарвиновской эволюции всё иначе. Там цель всегда одна и та же, и она не задаётся извне, её никто не придумывает. Она автоматически возникает из природы самого процесса. Эта цель (если можно так выразиться) — максимизация эффективности размножения. Тот, кто эффективнее размножается, тот оставляет больше потомства, и значит — его признаки шире распространяются. Поэтому эволюция всегда направлена в одну сторону — к повышению воспроизводства.
А достигать этого можно разными путями:
– улучшая выживание;
– улучшая заботу о потомстве;
– изменяя поведение;
– развивая новые структуры и т.д.
В зависимости от условий, разные стратегии будут более или менее успешными. Но отбор всегда ведёт организм в сторону одной и той же цели, которая возникает естественным путём, безо всякого разума.

– Для меня сама цель — это то, что возникает благодаря мышлению. Замысел — это то, что у нас происходит в «нейронке», в голове.
А вот другой вопрос — зачем? Без цели, замысла и понимания конечного результата любое действие теряет смысл. Один из аргументов против идеи, что всё — от клетки до Вселенной — возникло случайно, состоит не только в сложности этих систем, но и в их осмысленности.
Простой пример. Даже если на строительной площадке заранее привезли все материалы — кирпичи, балки, цемент, провода — ничего не произойдёт, если не будет человека со строительным  планом, чертежом  и проектом. Нужно знать, что строить, зачем и как. Без цели можно навалить кучу стройматериалов, но дом сам не вырастет. И если начать лепить что попало, не представляя конечного результата, получится хаос, а не здание. Любое созидание начинается с мысли и цели. Именно они предшествуют действию.
И вот тут главный вопрос, если Вселенная — это стройка, где всё точно выверено, взаимосвязано, функционально, как она могла появиться без того, кто знал, что хочет создать?
Чтобы закатать рукава и начать что-то создавать, нужно понимать зачем ты это делаешь, и для чего это вообще нужно.
– Ну, видимо, вы просто пока ещё не до конца прочувствовали, как работает эволюция. У эволюции нет цели, но у неё есть направленность. Больше потомства оставляют те, кто по своим индивидуальными особенностям лучше приспособлен к размножению, и этого достаточно. Если какая-то популяция обезьян попадает в условия, где более сообразительные особи оставляют больше потомства, значит, пошёл отбор на интеллект. И вот через поколения у обезьян появляется более качественный и эффективный мозг. Если это помогает размножению, значит, эти признаки и закрепятся. Всё.

– Когда я смотрю на жизнь во всей её полноте — от колоссальных масштабов Вселенной до мельчайших ощущений, — я не могу избавиться от чувства, что за этим стоит нечто большее, чем просто механика естественного отбора.
 – Там не нужно ничего большего. Можно взять конкретные примеры и показать, как это работает.
Вы упомянули разнообразие, и здесь ключевая роль у конкуренции за ресурсы. Эта конкуренция порождает стремление к диверсификации — к разделению ниш. Например, появляется успешная форма бактерии, которая отлично размножается в данных условиях. Она размножается, заполняет среду, использует ресурсы. И вот, если в этой среде появляется мутация, которая позволяет использовать немного иные рессурсы перерабатывать продукты жизнедеятельности других бактерий, эта мутация получит преимущество. И с этого может начаться новый вид.
Это не теория, мы наблюдали это в реальных экспериментах.
Например, долгосрочный эксперимент Ричарда Ленски в Чикагском университете. Он идёт уже несколько десятилетий. Исследователи взяли 12 популяций кишечной палочки с одинаковыми геномами и поместили их в одинаковые простые условия. Многие ожидали, что бактерии сначала адаптируются, найдут оптимум, и на этом всё, наступит стазис. Но всё вышло иначе. Эволюция продолжила двигаться — бактерии начали разделяться на разные типы, использовать разные ниши, взаимодействовать. Одни начали питаться отходами других, и в итоге вместо монокультуры в пробирке мы получили настоящее экосообщество, с внутренними связями и экологическими взаимоотношениями. И это — естественный результат диверсификации и конкуренции.

— Зачем эволюции стремление к духовному, чувства, красота, осознание времени, нравственность, стремление к истине, переживания, альтруизм, музыка и искусства — все те невидимые составляющие, которые наполняют смыслом нашу жизнь, без которых и жизнь перестаёт быть жизнью? Всё это как будто избыточно для “выживания сильнейшего”. Они ведь не являются необходимыми для выживания?

– Вы сейчас перечислили темы целых научных направлений. Есть, например, эволюционная этика, которая изучает эволюционные корни нашей склонности к кооперации, к помощи другим, к альтруизму. У меня есть серия лекций на эту тему — это большая и интересная область.
Есть направление эволюционной эстетики, где объясняется, почему у нас есть чувство прекрасного, почему нам нравится то, что кто-то считает красивым, и так далее. Это очень интересная тема, о которой я люблю рассказывать.
Есть также эволюционное религиоведение. Оно исследует корни нашей склонности к поклонению, к вере в духов, в невидимые сущности. В рамках этого направления собрано много исследований, интересных идей, гипотез, фактов и наблюдений.
Всё, что вы перечислили, — прекрасные темы для большого и отдельного разговора.

— Вопрос, можно ли, опираясь на эволюционную платформу, объяснить откуда взялись сами законы, по которым всё функционирует? Я понимаю, что теория эволюции объясняет изменения и развитие уже существующей жизни. Но ведь для того, чтобы жизнь вообще могла возникнуть и функционировать, должны были уже существовать определённые законы — гравитация, термодинамика, электромагнетизм, химические свойства элементов. Это всё невидимые силы, но абсолютно обязательные.
И вот здесь у меня возникает вопрос: как такие точные и стабильные законы могли появиться “случайно”? Законы, по которым работает вся Вселенная, — это как правила игры, которые не просто должны быть, но должны и поддерживаться. Если законы не были установлены сознательно, то почему они вообще работают так устойчиво и логично? Разве не логично предположить, что за этими законами стоит нечто, обладающее волей и разумом?
— Это уже не биология, это уже космология. Почему в нашей вселенной именно такие законы, а не какие-то другие? Константы, их точность, устойчивость разных атомных ядер — почему так хорошо подогнано? Ну, я как биолог абсолютно не разбираюсь в этих темах, и они не относятся к компетенции биологии. Биология начинает думать с того момента, когда уже есть вселенная, и как в ней из неживой материи появляется жизнь, как она дальше живет и функционирует. Но из того, что я читал и знаю из общения с друзьями физиками, здесь есть такие возможные пути рассуждения.
Во-первых, идея мультивселенной, теории гиперинфляции, — очень быстрое расширение, какой-то ложный вакуум. Короче говоря, рождается бесконечное количество разных вселенных, в которых константы и законы могут быть немножко разными. Жизнь появляется только в тех из вселенных, где константы  для этого подходят. Это вполне серьёзная часть физической теории, которую поддерживают многие учёные. Суть в том, что существует бесчисленное множество вселенных, каждая из которых развивается со своими собственными фундаментальными константами. В некоторых из них возникают условия, подходящие для жизни.
И в этом нет ничего удивительного. Раз уж наша Вселенная имеет именно такие законы, то и жизнь, которая в ней возникла, подстроена под эти законы. В другой вселенной, с иными законами, если бы там возникла жизнь, она могла бы быть абсолютно другой — основанной на другой физике, других взаимодействиях, других типах материи. Наша же жизнь построена на том, что есть в нашем мире. Живые организмы, включая человека, используют, как правило, наиболее распространённые элементы во Вселенной. Те элементы, которые встречаются редко, в жизни почти не используются. А вот углерод, водород, кислород, азот относятся к числу наиболее распространённых во Вселенной. Именно на них и «опирается» жизнь. Даже наш генетический код основан на определённых молекулах — азотистых основаниях: аденине, урациле, гуанине и цитозине. Эти молекулы уже в готовом виде обнаруживаются в метеоритах. То есть они образуются в космосе, формируются в протопланетных облаках.
Именно они — не какие-то экзотические соединения, а вполне обычные вещества, уже присутствующие в космосе, — и пригодились для формирования генетического кода на заре зарождения жизни на Земле.

— Знаете, что, всё же, кажется почти невероятным? Что столько факторов должно было совпасть с поразительной точностью, чтобы вообще появилась жизнь.
Всё, буквально всё, как будто подогнано – расстояние от Земли до Солнца, масса планеты, её угол наклона, сила гравитации, атмосфера… Даже мелочи, вроде наличия жидкой воды и магнитного поля — всё оказалось «в тему». Кажется, это слишком идеально, чтобы быть просто результатом случайных процессов. А если вдобавок к этому задать себе вопрос «а в чём смысл всей этой жизни?», становится ещё сложнее поверить, что это всё — слепой случай.
— Это действительно очень интересный и важный вопрос — вопрос о вероятности. Действительно, кажется, что для того, чтобы на планете зародилась жизнь, нужно, чтобы совпало множество условий. Например, чтобы планета находилась в зоне обитаемости. Если речь идёт о жизни нашего типа, то есть основанной на жидкой воде, значит, планета должна находиться в такой зоне, где вода не замерзает и не испаряется, а остаётся в жидком состоянии. Для этого нужна подходящая температура, определённая доля солнечной радиации, наличие атмосферы и ещё много факторов. И всё это кажется крайне маловероятным.
Казалось бы, как всё это может так удачно совпасть? А вот как. Наша Вселенная, даже её наблюдаемая часть, чрезвычайно велика. В одной только галактике сотни миллиардов звёзд, и у многих из них — возможно, у каждой десятой, — есть планеты в зоне обитаемости. Это уже означает миллиарды потенциально подходящих планет только в одной галактике, а галактик — сотни миллиардов. Таким образом, мы получаем астрономическое количество попыток — условий, в которых жизнь могла бы возникнуть.
Например, по оценкам, в пределах наблюдаемой части Вселенной может существовать от 10²⁰ до 10²² планет, находящихся в зоне обитаемости. И даже если вероятность зарождения жизни на каждой из этих планет составляет, скажем, один шанс из 10²⁰, то есть исчезающе малая, почти ничтожная вероятность, всё равно, при таком огромном числе попыток это означает, что жизнь где-то должна была возникнуть.
В нашей повседневной жизни вероятности такого порядка, конечно, воспринимаются как абсолютно невозможные. Но масштаб Вселенной настолько велик, что даже чудесные совпадения становятся статистически неизбежными. И если верна теория о мультивселенных, то тогда возможно вообще всё, что только допускается законами физики — где-то обязательно найдётся вселенная, в которой это произошло, там может произойти вообще все что угодно.
Задача учёных, которые исследуют происхождение жизни, как раз и состоит в том, чтобы оценить вероятность этих процессов. Насколько они были редкими? Насколько маловероятны были этапы, приведшие к появлению жизни?
Если для зарождения жизни действительно требуются исключительно маловероятные совпадения, то, скорее всего, мы действительно одиноки во Вселенной. В этом случае жизнь настолько редкое явление, что её можно считать уникальной в нашей Вселенной. Но если, напротив, для появления жизни не нужно привлекать крайне редкие и невероятные события, а всё может объясняться более типичными, закономерными процессами, тогда появляется шанс, что жизнь возникала не только на Земле. Может быть, даже в пределах нашей галактики есть планеты, где она тоже появилась.

– Давайте теперь немного сдвинемся от науки в другую область. Какой вы вне науки? Мне кажется, читателям будет интересно узнать не только о вашей научной деятельности, но и просто о вас как о человеке. Вы, например, любите спорт? Есть ли у вас какие-то хобби?
 – Спорт? Ну, серьёзно спортом я никогда не занимался. Но я очень люблю походы и путешествия. Когда мы жили в России, каждое лето ездили на север. Даже своими руками построили избушку из брёвен и проводили там потрясающее лето. У нас там был свой маленький мир на берегу Белого моря. Мы ходили в байдарочные и велосипедные походы, и особенно любили кататься под парусом на катамаране.
Был такой период, когда в России можно было купить хороший парусный катамаран, и мы бороздили просторы Белого моря под парусами.

 – У вас есть какие-то навыки хождения под парусом? Вы проходили специальные курсы?
– Да нет, всё было гораздо проще. У нас была старая потрёпанная книжка, такая классическая, из серии «Школа яхтенного рулевого». Вот по ней мы и учились. Специальных курсов никто не проходил, конечно. Ошибок, понятно, наделали кучу — путались, набивали шишки, но постепенно, довольно быстро, освоились.

 – Знаете, я тоже здесь проходил такие курсы — на яхтсмена, в местном яхт-клубе.
И вот что интересно: многие морские термины на русском звучат совсем иначе, чем мы привыкли по книгам. Когда в детстве читаешь приключенческую литературу, эти морские выражения автоматически запоминаются, но потом, во взрослом возрасте, приходится переучиваться, подгонять под реальную практику. И это, честно говоря, было не так-то просто — нужно было буквально выстраивать параллели между книжной романтикой и настоящим морским делом.
 – Ну, большая яхта — это уже, конечно, более серьёзная вещь, чем наш парусный катамаран. У нас был совсем простой: двупарусный, с треугольным гротом. Но вот, когда в реальном море поднимается настоящий шторм, тогда становится действительно интересно.

– Думаю, вам, наверно, этого очень не хватает, находясь сейчас в Израиле, в нынешней ситуации?
– Да, конечно, не хватает. Удалось только пару раз выбраться с друзьями на яхте немного пройтись по Хайфскому заливу… и всё. Но зато здесь огромное количество замечательных пеших маршрутов. Это, кажется, называется хайкинг? Просто гуляешь по открытым пространствам, по горам. Тут и гора Кармил, и ущелья, и каньоны, по которым люди лазают. Вот и мы начинаем активно к этому приобщаться. Здесь действительно масса интересных, очень красивых мест.

 – Мы как-то были в Израиле один раз, и нас тоже водили по горам Эйн-Геди. Гид рассказывал, что, возможно, именно в этих местах Давид скрывался от царя Саула — впечатление они оставили сильное. Правда, у нас не было много времени попутешествовать… Но я понимаю, что это очень красивая страна. В конце концов, если в Библии сказано, что это Земля Обетованная — то, наверное, не зря.
– Да, природа здесь действительно удивительно разнообразная. Страна маленькая, но здесь есть всё — и леса, и пустыни, и горы.

— Какие фильмы вы любите? Какой жанр?
— А вот знаете, здесь я не очень ориентируюсь. Крайне редко что-то смотрю.  Времени нет, и привычки такой нет. Последние годы вообще не смотрю ни сериалы, ни фильмы. 

— Вы больше предпочитаете чтение книги фильмам?
— Да, если есть время, читаю книги.

– А есть ли у вас любимые книги? Авторы, которые особенно близки? Вы ведь и сами писали. Кажется, одна из ваших книг называется «Апсу»?

– Да, всё верно. Я действительно написал «Апсу». В молодости я писал фэнтези — фантастические книги. Две из них даже были изданы. Но это было давно, и я давно это направление забросил. У меня с детства было две страсти: писательство и интерес к науке. И в какой-то момент мне удалось найти удачный компромисс — я начал писать научно-популярные книги по биологии и эволюции. И, надо сказать, они имели, да и продолжают иметь, большой успех — намного больший, чем мои художественные опыты.
За последнее десятилетие я выпустил шесть томов, которые хорошо продавались и стали довольно известны среди тех, кто интересуется эволюцией, по крайней мере, в России.

 – А что вы сами читаете?
– В основном, конечно, не художественную литературу, а научную — статьи, книги.
Особенно меня в последнее время интересует тема культурной эволюции и её связь с эволюцией человека: биологической, физической, социальной. Это очень свежая, классная тема, и когда появляется что-то новое по ней, я читаю с большим интересом.
Читаю чаще на английском, иногда на русском. А ещё, раз уж я переехал в Израиль, стараюсь изучать иврит. У нас рядом отличная библиотека, я беру книги на иврите — что-то попроще, для школьников — и читаю. Так я знакомлюсь и с новым языком, и с израильской культурой, и с местной литературой. На серьёзную литературу на иврите меня пока не хватает, но простые тексты уже читаются, и это очень увлекательно.

– Очень хорошо, что вы упомянули о тонкостях изучения нового языка, как раз хотел задать этот вопрос.
– Ещё я с детства очень люблю мифологию. Всех народов. Это всегда было мне интересно — мифы мира, включая, конечно, и Библию. И вот сейчас, когда я живу в Израиле, для меня стало настоящим счастьем — появляется возможность читать некоторые вещи в оригинале. Например, рассказы о сотворении мира  читать на языке, на котором они были впервые записаны. Это невероятно интересно!

 – Я знаю, что вы как раз использовали библейские цитаты в своей книге. Они идут как предисловие или даже как эпиграфы к главам, верно?
– Да, но не только из Библии. Я использовал цитаты из самых разных мифологий: из шумерской, египетской, греческой, из эпоса о Гильгамеше, из других древних культур.

– Когда вы приедете в Ирландию, у вас уже есть планы? Может быть, хотите посетить какие-то музеи?
– Пока что конкретного плана нет. Я ещё не очень точно знаю расписание, когда прилетаю, когда лекция, когда обратно, и сколько будет свободного времени. Но, обычно, когда я оказываюсь в новом городе, а за последние полгода я был в очень многих, я поступаю просто: открываю ChatGPT, пишу ему адрес гостиницы, говорю: «У меня есть четыре часа. Что самое интересное можно успеть посмотреть?» И он даёт мне хорошие советы. А я уже выбираю, куда хочется пойти.

 – Думаю, вам как учёному может быть интересно заглянуть в Trinity College — там есть и Музей науки, и Институт генетики, или посетить знаменитую Кельтскую библиотеку. Ну и, конечно, Национальный музей естественной истории Ирландии.
– Обязательно посмотрю, какие будут варианты, всё зависит от обстоятельств. Часто бывает, что остаётся всего несколько часов, но я всё равно стараюсь хотя бы немного пройтись по городу, почувствовать атмосферу. В Дублине очень хотел бы просто прогуляться по улицам, где, как говорят, ходила Молли Малоун, увидеть её памятник… Это ведь тоже часть духа города.

– Ясно, хорошо. Думаю, мы можем на этом подытожить нашу беседу. Хочу поблагодарить вас за то, что нашли время, выделили его для этого насыщенного и интересного разговора.
Было очень приятно услышать вашу точку зрения. Да, возможно, не всегда всё просто для восприятия – многим такие темы непросто осмыслить с первого раза. Но в любом случае, кто бы мы ни были, всех нас волнует один вопрос: откуда мы взялись и как появилась жизнь? И мы пытаемся в этом разобраться. До свидания, увидимся 12 июня!

 – Да, отлично. Спасибо за встречу. До свидания!

Интервью провел Sergiy Ponomarenko — www.instagram.com/dublinshowevent

Александр Марков. От звёздной пыли к живому организму: как зарождалась жизнь на Земле

Метки: биология, жизн, известные личности, интервью, лекция, Марков, наука, научные исследования, Сергей Пономаренко