Прейскурант

Он пришел, сам не зная зачем. Никто не просил, не убеждал, не настаивал. Уже отчитали все положенное, проводили на сороковой день душу, как того требует обряд. Ему было незачем приходить. Однако пришел.

***

Он не мог сказать, верит ли. Ни один теолог, ни один теософ, пусть даже с мировым именем, ни Папа Римский, ни Патриарх Всея Руси, ни, наверное, Сам не убедили бы, что Есть. Но и ни один атеист, даже самый матерый, не доказал бы, что Нет. Да и не в этом дело. Знай наверняка, что Есть, он привычно считал бы себя неверующим. Верить — это, казалось, нечто особое, ему неведомое.

Обычно он приходил раз в год. На Пасху. Иногда на Рождество. Это успело стать традицией — пробродить с друзьями всю ночь от храма к храму, принять свою обильную дозу воды во время крестного хода, порычать истошно ломаным нарочитым басом в съежившееся весеннее утро «Христос воскрес» и услышать в ответ откуда-то из-за домов на другом конце улицы такое же басовито-хрипато-нарочитое, поддато слегка заплетающееся «Воистину …» А потом найти какую-нибудь беседку или столик в ближайших дворах и пить красное вино в бутылках, щедро окропленных наравне с идущими на закуску куличами и крашенками. Уже много лет он не мог представить себя спящим в пасхальную ночь. Как и в новогоднюю.

Этот храм они выбрали случайно. Первый раз пришли сюда, хотя могли бы в любой другой. Может, потому что место красивое. А может, потому что к метро близко. Так уж вышло — отстояли здесь сколько-то времени, пока не стало скучно, обошли все соседние, а к крестному ходу вернулись. И с тех пор старались, чтобы крестный ход застал именно в нем. Видимо, привыкли.

А может, привлекло здание, больше похожее внутри на огромный сарай — сродни зернохранилищу. Не было в нем обычной помпезности, мишурной позолоты. Голые стены в полусмытых, облезлых, с трудом различаемых фресках. Массивная серая кладка. И само не элипсоподобное, а непривычно прямоугольное. Что-то во всем этом было.

***

Народу оказалось немного. Как водится, марево свечей колыхалось в электрическом море, льющемся от огромных люстр-«подсвечников». Усиленный динамиком голос тучного бородатого батюшки застревал где-то в ушах, не доходя до сознания. Прорывались лишь бессвязные и потому бессмысленные обрывки.

Привычно свернул к киоску, торгующему свечами и утварью.

— Простите, — наклонился к сухощавой, востроносой и быстроглазой старушонке в черном, ловко гасящей пальцами и выдергивающей из гнезд догорающие свечи. — Где лучше поставить за упокой?

Та стала что-то лопотать невнятно и путано, являя всем видом редкостное сочетание напускного благолепия с напускной же назидательной укоризной. Он разобрал только, что каждая свеча на десять дней освобождает душу от ада. Остальное застревало в ушах, как и натренированная, изо дня в день произносимая проповедь. Он встал к старушке вполоборота, хотя та все еще лопотала наставительно: «… молитесь о покойном… иначе…»

Начал откровенно рассматривать витрину киоска, прикрепленные к стеклу бумажки. «Как себя вести в храме»: стой смиренно, крестись, не разглядывай молящихся… «Паломничества»: Киев, Саров, Сергиев Посад, Иерусалим… Даты, условия, цены…Словно прайс-лист в турагентстве. Еще одна, без названия: таинство крещения, венчание, поминание… Напротив — цена. Своего рода прейскурант. Меню.

Глаз прилип к нижней строчке — «Вечный помин — 100 грн». Всего сто гривен. Сто гривен. Всего. Меньше зарплаты. Смотря какой. Ну, одна зарплата. Ну, пусть две… И что потом? Вечная свобода от ада? Неплохо! Но тогда зачем…?

Зачем молиться, креститься, поститься, исповедоваться, причащаться…? Зачем выстаивать службы денно и нощно? Зачем стирать колени и сбивать лоб поклонами?

Да накопите вы эту несчастную сотню, отложите в чулок, а после смерти ваши наследники придут и закажут. Это же дешевле. Или вы им не верите? Так вы здесь для страховки? А, может,… ?

А, может, ста гривен мало? Может, надо и сто гривен, и просвиры, и свечу каждые десять дней, и креститься-молиться-поститься, и…? Сколько сюда ходит народу? Тысяча? Две? Пусть тысяча. Это сколько получается? Вместо ответа выскочило длинное отборное ругательство — своего рода насмешка над непорочным зачатием, если верить филологам.

Он не сразу понял, что произнес вслух. Громко и отчетливо. Казалось, смолк на мгновение динамик, а с ним и батюшка. Заозирались удивленно-испуганно, забормотали, зашипели стоящие поблизости прихожане, пронзая уничижительными взорами, кое-кто даже шарахнулся. Востроносое лицо бабульки еще сильней заострилось, побелело немедленно, глаза перестали бегать, рука зависла над очередным огарком… Обескровленные тотчас губы едва шевелились: «… … в Божьем храме… … богохульник… … кощу…»

«Я — богохульник? Ура! — взгляд ткнулся в витрину. — Но это — что?!»

Он быстро вышел из храма, пересек паперть, игнорируя протянутые руки. Последним отголоском билось шальное: «А огнетушитель там есть?»

Руслан Царев Метки: Ирландия, Дублин, Литературный биеннале, Наша Газета, Руслан Царев